Надя Кузнецова «Итальянская пыль»

3 марта - 30 апреля 2016

«Итальянская пыль» Надя Кузнецова

Серия графики «Итальянская пыль» петербургского художника Нади Кузнецовой, начало которой было положено весной 2014 года, повествует о памяти, как особом пространстве времени. О нежной вечно-юной дымке, что делает особым свет над полями Ломбардии у подножия голубых Альп или над венецианской лагуной, о старинной пыли, что пропитывает воздух в палаццо и лежит на камнях площадей. Пыль здесь, разумеется, выступает в роли метафоры. Пожалуй, абсолютное определение её сути дает Бродский:

Ибо пыль - это плоть

времени; плоть и кровь.

Она имеет разные ипостаси, ловко мимикрирует: дымка, пудра, песок. С нее начинаются и «Образы Италии»: Муратов «своими пальцами ощущал тонкую пыль, осевшую на тяжелых гроздьях и виноградниках Поджибонси или Ашьяно».

Италия, напоённая светом, - место особого вдохновения для живописца, графика и фотографа. Однако, и художник, и зритель здесь вскоре осознаёт необходимость скрыться, сбежать от прямых солнечных лучей в тень. Растворение света тентом из суровой ткани (почти алхимическое действо, столь знакомое любому фотографу) и рождает знаменитое сфумато Леонардо. Много позже к иной, мощной, почти кинематографической драматургии взаимоотношений света и тьмы придёт Караваджо и его последователи, в числе которых будут и великие Рембрандт и Феллини...

Задумайтесь: не играет ли роль подобного тента калька в старинных иллюстрированных книгах или атласах? Почти забытое в эпоху гаджетов ощущение прикосновения к переплёту, пыльному обрезу, незримо-рельефной мраморной бумаге форзаца – и среди шершавых страниц внезапно проявляется дымка, покрывающая раскрашенную вручную гравюру или вклеенную живописную или фотографическую репродукцию…

Когда впервые видишь работы этой серии не на стенах, а в виде увража - альбома с отдельными листами, снабженными пояснительными текстами (такие коллекционные издания появляются в Европе в эпоху Ренессанса, с распространением печатной графики, резцовой гравюры, а затем офорта, но особое звучание и популярность они приобретают в XVIII- XIX веках) – понимаешь, что «Итальянская пыль» задает камерную тональность, свойственную искусству XVIII века. В некоторых листах ясно узнаваемы дворики Гварди с их неспешными созерцателями, бельём и лестницами с контрастным ритмом ступеней, негромким диалогом света и тени. А вот и лестница дома-музея Гольдони в Венеции с острым лезвием света на каменных перилах и по краю колодца – реальность это или театральная декорация? Во всяком случае, петербургские аллюзии Блока здесь уместны:

Там - в улице стоял какой-то дом,

И лестница крутая в тьму вводила,

Там открывалась дверь, звеня стеклом,

Свет выбегал – и снова тьма бродила.

 

Несмотря на использование современных технологий, эта графика воспринимается, как традиционный офорт или альбуминовые фотографии-сепии XIX века. Сепия – истинно итальянская, средиземноморская краска. Её добывали из чернильного мешка морских моллюсков и использовали не только живописцы и графики, но и фотографы,  которые подмешивали краситель в реактивы, добиваясь  при этом особенной мягкости и глубины тона. Отпечаток приобретал характерную  коричневую вуаль, и одновременно большую долговечность.

 

Сепия, умбра, сиена жжёная, охры – все оттенки коричневых земель, таких разнообразных в Италии, преображают поверхность бумаги в каменную кладку бергамских домов, трещины штукатурки и прожилки деревянных балок, прорезающих кирпичные венецианские фасады. Наконец, они превращаются в вихрь невидимой в пасмурный день пыли, танцующей в потоке света в интерьере палаццо дель Те в Мантуе…

Однако то может быть и цвет Летейских вод, мандельштамовский цвет вечности:

С веселым ржанием пасутся табуны,

И римской ржавчиной окрасилась долина;

Сухое золото классической весны

Уносит времени прозрачная стремнина.

 

А это Муратов: «Так вот что эти воды, в которых отражаются золотистые облака! И нам вдруг понятен медленный ритм видений Беллини. Нам понятны глубокое созерцательное раздумье, в которое погружены его святые, и бесплотная тонкость младенческих игр с золотыми яблоками темнолиственного мистического дерева». И внезапно в этот невечерний мир врываются локальные цвета: пронзительно-голубое небо, или пятно яркой зеленой травы, чудом не выжженной солнцем, во дворе феррарского палаццо, или венецианская «водичка».

Той же природы – красные тенты в неоготических арках рыбного рынка Пескарии (мимоходом ты замечаешь, что на часах должно быть уже больше часу пополудни, ибо сейчас рынок закрыт). И «простынки»-нициолети, белые поля с черной антиквой, которые наносятся прямо краской на шероховатые зеленовато-серые или терракотово-розовые фасады домов, - на них обозначены названия калле и кампо. Они  немедленно притягивают к  себе внимание, скрывают за собой иную, не сразу осознаваемую сущность города: волнующиеся тягучие отражения фасадов в водах Канала Гранде – или те самые красные мышцы кирпича и рассыпающиеся в прах струпья штукатурки на Набережной Неисцелимых.

«Надень солнечные очки потемней, береги себя. Венеция бывает смертельно опасной. В самом центре уровень эстетической радиоактивности очень высок. Каждый ракурс источает красоту, с виду непритязательную, а в глубине коварную и неумолимую», - предостерегает Тициано Скарпа и продолжает: «Туристам  повезло: они нейтрализуют радиоактивность прекрасного памятника архитектуры, поглощая ее фотоаппаратом… А жители?»

Известен феномен, связанный с недомоганием от воздействия красоты классического искусства, который особенно остро наблюдается в Италии. «Синдрому Стендаля» был посвящен особый проект Нади Кузнецовой, выступившей в качестве куратора в феврале 2016 года в галерее «Маяк». Не является ли эта графика своего рода «истинным противоядием»? Ведь реальность, пойманная объективом камеры и отпечатанная на сетчатке глаза художника, многократно преломляется при возвращении домой, в Петербург, в котором, впрочем, слишком много итальянских следов. Уже в мастерской происходит долгая и кропотливая работа по превращению снимка в графический лист, а затем и над различными состояниями отпечатка, что напоминает стадии работы над офортом.

Листы серии «Итальянская пыль», покрытые благородной патиной, следами времени, даже намётанному глазу нелегко в первый момент отличить от акватинты. Они рождаются из опыта путешествий по Италии петербургского мастера. От «Идеального города» Пьеро делла Франческа через фантасмагории Пиранези и руины Гюбера Робера  до мантуанской церкви-ротонды Сан-Лоренцо Нади Кузнецовой – целая вечность – и всего несколько шагов. Однако эти несколько шагов современному человеку пройти нелегко, как Андрею Горчакову, герою «Ностальгии» Тарковского. Шорох камней на дне бассейна, плеск воды, клубы пара, покушающегося на тонкий огонек свечи. Попробуй, это не так сложно, как тебе кажется! Но через несколько шагов свеча безнадёжно гаснет, захлебнувшись в дымке испарений, в утреннем миланском тумане или плотной венецианской неббии, путь в которой действительно можно пробить собственным телом на каком-нибудь кампо. Туман – тоже пыль, только водяная…

Дени Дидро сказал как-то мастеру пастели Морису Кантену Латуру: «Подумай, друг, что ведь все твои работы - только пыль!»  Современные искусства, если рассудить, не так далеко ушли от своих старинных предшественников, и время не склонно щадить ни могильную мраморную плиту на Изола Сан-Микеле - ни пиксели на электронном носителе…

Эфемерное воплощение аллегории vanitas vanitatum, тончайшая паутина штрихов, положенных не поскрипывающей, как перо, офортной иглой, а глухо постукивающим электронным стилусом на цифровой снимок. Это следы времени - словно характерные царапины на старом негативе, которые нет необходимости подвергать ретуши. На плотной шероховатой бумаге проступает и остается дымка, рисовая пудра, пыль.

Подстрочник к серии «Итальянская пыль» проявляется тихо и внезапно, как традиционная фотография. Он возникает из знакомых текстов Павла Муратова и Джона Рёскина, Осипа Мандельштама и Иосифа Бродского, Тициано Скарпы и Аркадия Ипполитова, из ткани мелодий Перголези, Гайдна и Баха.

Здесь глаз слушает, рука чувствует, сердце размышляет, душа – живёт

 

Февраль 2016                                                                                                                                                     Елизавета Шевелёва